= Государство, операторы и СОРМ

В России сейчас пытаются решить проблему безопасности на сетях связи так, что по дороге теряют сам рынок связи. Там, где государство делало централизованные, понятные и финансируемые решения вроде ТСПУ и «Антифрода», отрасль получала рабочие инструменты и сохраняла конкуренцию. Там, где в центр поставили СОРМ — разрозненные закрытые комплексы, дорогие отечественные СХД, кредиты под 20–40% годовых и отсутствие компенсаций — операторы получили неконтролируемые издержки, которые уже сегодня добивают малых и средних игроков.


== 1. ТСПУ: когда блокировки превратились в централизованную систему

Сначала схема блокировок была грубой и почти наивной. Роскомнадзор выдавал операторам реестр запрещённых ресурсов с доменами и IP‑адресами. Оператор должен был выгрузить список и заблокировать то, что в нём указано. Но интернет устроен намного сложнее, чем перечень IP‑адресов с привязкой «один адрес — один сайт». Один и тот же IP может одновременно обслуживать несколько ресурсов, иногда десятки, а в случае shared‑хостинга и CDN — вообще сотни и тысячи сайтов. Массовое использование CDN, облаков и Anycast только усилило эту проблему: один IP‑адрес динамически используется для множества разных сайтов и сервисов, и простая логика «запретили IP — запретили сайт» неизбежно превращается в грубый инструмент, который бьёт по легальным ресурсам вместе с запрещёнными.

Отдельная проблема в том, что сама схема блокировок по IP оказалась уязвима к злоупотреблениям. Реестр запрещённых ресурсов можно было использовать как оружие: владелец домена из реестра прописывает в DNS запись с IP адресом любого добросовестного сайта — и этот адрес попадает под блокировку вместе с нарушителем. Такая атака стала реальностью: в конце 2017-2019 уязвимость реестра использовали для ударов по крупным российским ресурсам, включая «Яндекс», фактически превращая механизм блокировок в инструмент давления на легальные сервисы. В итоге реестр стал не только грубым инструментом цензуры, но и точкой приложения для целенаправленных атак.
	
При такой схеме блокировок — избыточно грубой и уязвимой к атакам злоумышленников — у операторов практически не было никакой мотивации делать её хорошо. Оператор, который не фильтровал или фильтровал «для галочки», оказывался в более выгодном положении, чем тот, кто честно пытался выстроить аккуратную систему блокировок и тратился на неё. Государство предлагало только кнут, а готового инструмента, который уменьшал бы число ложных срабатываний и защищал от атак, просто не существовало. DPI‑фильтры, которые могли бы анализировать трафик на более высоком уровне и точнее ограничивать доступ, ещё нужно было спроектировать, реализовать и встроить в сеть оператора.

Самостоятельная реализация DPI‑решения — задача заведомо нетривиальная. На уровне IP‑фильтрации (так называемые L3–L4‑фильтры) всё делает само сетевое оборудование: базовые функции заложены в железо, оператор лишь настраивает правила. DPI требует другого класса систем: фильтров с анализом на уровне приложений (L7), где содержимое потока нужно разбирать гораздо глубже. Вычислительные ресурсы под это не были реализованы в дешёвых специализированных микросхемах (ASIC), а требовали высокопроизводительных универсальных процессоров. В итоге железо для DPI‑фильтрации легко оказывалось сопоставимо по цене, а иногда и дороже оборудования ядра сети оператора.

Любой неудачный эксперимент с такой системой превращался в риск: и по репутации — из‑за жалоб абонентов на «умирающий» интернет, и по деньгам — из‑за падений, доработок и аварий. Реализовать подобные решения с минимальными финансовыми и репутационными потерями могли только крупнейшие игроки. Ожидать, что каждый малый или средний оператор будет разрабатывать свой DPI‑комплекс, — это как требовать, чтобы каждый фермер сам спроектировал и построил себе трактор. Абсурд.

Рынок объективно требовал появления специализированных компаний, которые бы поставляли готовые решения для фильтрации. Такие игроки начали появляться, но к этому моменту у регулятора уже выросли аппетиты: стало важно не только блокировать, но и замедлять доступ — по сути, двигаться в сторону модели, похожей на китайский сегмент интернета. К такой эскалации требований рынок в массовом масштабе был просто не готов.

В 2019 году, на фоне принятия закона о «суверенном интернете» и общего курса на усиление технического контроля, государство, по большому счёту, приняло единственно рациональное решение: выделить деньги и профинансировать централизованную разработку инструмента управления блокировками и замедлением. Так появились ТСПУ — коробки, которые врезаются в сеть оператора и берут на себя основную работу по фильтрации, а оператора оставляют в роли поставщика мощности, площадей и электропитания, но уже не разработчика и интегратора сложных фильтрующих систем.

Об объёмах финансирования этой инициативы известно: в марте 2026 года бюджет федерального проекта «Инфраструктура кибербезопасности», в который входят ТСПУ, увеличили ещё на 14,9 млрд и довели до 83,7 млрд рублей. Большая часть дополнительных денег идёт на увеличение пропускной способности и обновление автоматизированной системы обеспечения безопасности (АСБИ), в состав которой входят и ТСПУ. Если грубо разложить такой масштаб расходов на порядка 7000 операторов, получается оценка порядка 10–12 млн рублей «капитальных» затрат на каждого — именно как порядок величины, а не точный расчёт. Это как раз тот уровень задач, который по силам только государству: будь эта история переложена на операторов, значительная часть рынка просто не смогла бы её потянуть ни в финансовом, ни в организационном плане — а значит, требуемый государством уровень контроля так и остался бы на бумаге.

== 2. Антифрод: когда государство делает работу по‑человечески

На фоне ТСПУ антифрод выглядит не просто показательным, а почти образцовым: здесь государство сразу не только централизовало задачу, но и дало отрасли готовый, открытый и бесплатный инструмент.

В 2010‑е в России расцвело телефонное мошенничество. Злоумышленники массово подделывали Сaller ID — номер, который видит абонент при входящем звонке. На экране мог быть банк, оператор, служба доставки — а звонил мошенник.

Принимающий оператор не мог просто проверить подлинность номера в поле Caller ID. Сеть связи исторически не была рассчитана на массовую и дешёвую фальсификацию номера вызывающего абонента.

Здесь государство вместе с операторами пошло нормальным путём: разработали протокол верификации вызовов, российский аналог STIR/SHAKEN. Это сделали не через обязательную закупку очередной дорогой чёрной коробки, а через открытую и бесплатную схему: опубликовали спецификации, выложили эталонное ПО, дали тестовый инструмент. Оператор может реализовать всё сам или развернуть готовое решение у себя.

Особый шарм этой истории в том, что тестовым инструментом для антифрода стал телеграм‑бот: он позволял прогонять сценарии с подставным номером, переадресацией и другими проверками прямо из мессенджера — уже в то время, когда Telegram в России официально замедляли и блокировали.

Ключевой момент: затраты ГРЧЦ на разработку единой платформы верификации телефонных вызовов (ЕПВВ) «Антифрод» не раскрываются, публично видны только отдельные контракты. Из открытых расходов можно назвать два ориентира: контракт на 8,2 млн рублей на исследование технологии под шифром «Идентификация» и договор на техническую поддержку системы «Антифрод» на 35,97 млн рублей. Полная стоимость разработки и внедрения платформы при этом официально не озвучивается.

Даже так видно главное: государство выступило организатором и поставщиком решения. Оно дало отрасли протокол, эталонную реализацию и тестовую инфраструктуру, а не просто спустило обязанность и счёт.

== 3. Как это устроено на Западе

На Западе подход к законному перехвату и сетевому контролю устроен иначе. Оператор не превращается в бесплатный технический отдел государства. Если закон требует внедрить средства перехвата, в нормативке одновременно прописывают порядок планирования затрат и механизм их компенсации — как за установку оборудования, так и за каждое отдельное обращение правоохранительных органов.

Там признают, что это не обычная коммерческая услуга, а исполнение публичной функции. Поэтому расходы либо компенсируются напрямую, либо заранее закладываются в понятный регуляторный механизм: тарифы, специальные фонды, чёткие правила расчёта. Важен принцип: оператору не говорят «сделай за свой счёт и молчи», ему говорят «ты обязан сделать — и вот как тебе за это заплатят».

Отсюда другой результат. Государство не пытается бесконечно перекладывать издержки на рынок и не заставляет каждого оператора в одиночку содержать дорогую инфраструктуру ради чужих задач. Есть юридически понятная обязанность и есть компенсационный механизм — и на установку, и на обработку запросов.

== 4. СОРМ: простая задача, превращённая в вечную кассу

Теперь самое интересное — СОРМ и «пакет Яровой». Оборудование СОРМ должно фиксировать сетевые события, хранить данные и обеспечивать доступ к ним уполномоченным органам. По сути, это комбинация захвата трафика, индексации, хранения и выдачи по запросу.

Технически в этом нет ничего запредельного. Захват трафика умеют десятки бесплатных открытых решений. Индексация и поиск также давно решаются стандартными базами данных и поисковыми движками, большинство из которых бесплатны и распространяются с открытым исходным кодом, который можно сразу использовать в типовой реализации. Передачу данных по управляемому протоколу можно реализовать без фантастических бюджетов. Если делать эталонное ПО один раз на всю страну, разработка и доводка вряд ли потребовали бы больше 50–100 млн рублей.

Отдельный слой удорожания — требование использовать отечественные системы хранения данных из реестра Минпромторга. Такие СХД стоят заметно дороже многих зарубежных аналогов, а по сравнению с западными массивами предыдущих поколений ценовая разница нередко измеряется кратными величинами. В результате операторы вынуждены закупать не просто специализированное оборудование под СОРМ, но и особенно дорогую инфраструктуру хранения, хотя сама по себе задача логирования и долговременного хранения сетевых событий не требует уникальных технологий уровня «космоса».

При этом от операторов требуют использовать именно такие решения, но не предлагают под них никаких дешёвых длинных денег. Нет ни целевых кредитов под низкий процент, ни работающих программ господдержки, где государство брало бы на себя хотя бы часть капитальных затрат. Фактически правило «используй отечественное и дорогое» сочетается с принципом «финансируй всё сам под рыночные ставки», поэтому любая новая волна требований по СОРМ и смежной инфраструктуре автоматически превращается в дополнительный долговой камень на шее операторов.

В российской реализации всё стало дорогим не из‑за сложности задачи, а из‑за выбранной модели. Вместо одного публичного стандарта и эталонного решения рынок получает закрытые продукты, которые продаются каждому оператору по отдельности. Для небольшого оператора программная часть СОРМ может стоить 3–4 млн рублей, а полный комплект с оборудованием, российскими СХД и инфраструктурой — 9–12 млн. Для крупных игроков суммы ещё выше. И это только старт, без учёта обслуживания, интеграции, модернизации и замены железа.

Если умножить даже нижнюю планку этих затрат на тысячи операторов по стране, получаются уже десятки миллиардов рублей только на первоначальную установку, не считая последующих обновлений, расширений ёмкости и замены оборудования по мере его устаревания. Фактически рынок платит за ту же самую функцию столько раз, сколько в нём игроков, вместо того чтобы один раз оплатить разработку и тиражирование эталонного решения.

Дополнительный абсурд — в архитектуре: она сама по себе ведёт к необоснованному, бессмысленному удорожанию исполнения законных требований. Данные дублируются у каждого оператора, через которого проходит трафик: один и тот же, зачастую зашифрованный поток хранится в нескольких местах. Реально расшифровать его без ключей почти никогда нельзя, но затраты на хранилища, серверы и сопутствующую инфраструктуру вполне реальны. Чем больше операторов в цепочке, тем больше копий и тем выше совокупная стоимость.

Итого, если отойти от разговоров о «безопасности» и посмотреть только на деньги: операторы тянут СОРМ за свой счёт, часто по ставкам в диапазоне от 20 до 40% годовых, в зависимости от размера компании и типа кредита или лизинга, фактически беря дорогой долг под государственную систему, которая им ничего не приносит. Даже если считать по нижней планке и умножить её на примерно 7000 операторов, это уже не отдельные проекты, а многомиллиардная долговая нагрузка на весь рынок. И всё это происходит на фоне высокой ключевой ставки и общей дороговизны заемных денег в 2025–2026 годах, когда регулятор сознательно держит жёсткую монетарную политику.

== 5. Системные ошибки, которые могут стоить отрасли

Получается, проблема СОРМ не в том, что задачу невозможно решить технически. Её вполне можно было реализовать единым эталонным решением и предсказуемым набором железа. В выбранной модели сразу несколько системных ошибок, и каждая из них умножает издержки по своему направлению.

Во-первых, разрозненная разработка и установка закрытых комплексов у каждого оператора. Вместо одного публичного стандарта и эталонной реализации рынок получает десятки версий СОРМ от разных вендоров, каждая со своими протоколами, интерфейсами, циклами обновления и условиями сопровождения, а иногда и с несовместимостью между версиями, из за которой пульты силовых ведомств не всегда могут работать с оборудованием разных операторов одинаково. По сравнению с вариантом «одна разработка и массовое тиражирование» это даёт кратный рост совокупных расходов — вплоть до условных х20–30, если учитывать полный жизненный цикл: проектирование, внедрение, сертификацию, обновления и миграции.

Во-вторых, многократное бесцельное дублирование данных. Один и тот же, зачастую зашифрованный поток хранится у каждого оператора, через которого он проходит, хотя реальная ценность этих копий для расследований минимальна. С учётом перехода на российские СХД и учёта их, требований по срокам хранения и ежегодного наращивания объёмов это спокойно умножает исходные оценки расходов ещё в несколько раз — условно на порядок х5 по отношению к разумной централизованной модели.

В-третьих, дорогие деньги. Операторы не просто покупают и обслуживают СОРМ, они делают это в условиях высоких ставок: кредиты и лизинг под 20–40% годовых на горизонте 2025–2026 годов фактически удваивают суммарную стоимость инфраструктуры за пару лет эксплуатации. При этом речь идёт о железе и хранилищах, которые не генерируют выручку и не улучшают сервис для абонентов.

В-четвёртых, полное отсутствие компенсационного механизма. Как только государство начнёт хоть частично платить за СОРМ, появится необходимость обосновывать закупки, сравнивать альтернативы, считать эффективность и объяснять, почему выбран именно этот вендор и именно такая архитектура. Пока же расходы целиком лежат на операторах, эти вопросы просто не задаются — затраты не проходят через бюджет и не подпадают под полноценный финансовый контроль.

В сумме получается классический набор негативных мультипликаторов: х20–30 за счёт раздробленной разработки и закрытых протоколов, х5 за счёт бессмысленного дублирования хранения и использования дорогих отечественных СХД, х2 по линии дорогих денег за два года и ещё один скрытый коэффициент из за отсутствия компенсации и контроля. Всё это не исчезает — оно размазывается по рынку, а значит, по абонентам, которым предлагается переплачивать за модель, которую можно было реализовать в разы дешевле и прозрачнее.

== 6. Лицензии, системообразующие и фильтр на выход

Логичным продолжением такой логики стали предлагаемые правки в закон о связи, которые фактически закрывают окно для небольших и большинства средних операторов. Вместо выстраивания прозрачных и посильных требований к СОРМ вводится лицензионная вилка, в которой выжить могут только крупные игроки.

Базовая лицензия — это уже 5 млн рублей уставного капитала и 1 млн рублей госпошлины, причём она доступна только для «безопасных» видов деятельности, не требующих реализации СОРМ: кабельного телевидения, проводного радиовещания и местной телефонной связи со средствами коллективного доступа. Для реального доступа в телеком‑рынок предлагается универсальная лицензия с порогом в 100 млн рублей уставного капитала и 10 млн рублей пошлины, плюс территориальные и инфраструктурные требования: узлы связи минимум в трети территории субъекта, сквозное соединение этих узлов и возможность оказывать услуги не менее чем в 15% многоквартирных домов.

Отдельно вводится «универсальная муниципальная» лицензия с теми же 100 млн рублей уставного капитала и 10 млн рублей пошлины, но уже с требованием охвата значимой доли муниципальных образований субъекта и возможностью оказывать услуги в 20–30% многоквартирных домов. Для подавляющего большинства региональных и городских операторов такие планки недостижимы — не из‑за отсутствия компетенций, а из‑за искусственно завышенных финансовых фильтров. Завершается эта конструкция обязательным договором с системообразующим оператором: если провайдер теряет лицензию, его сеть и абонентская база переходят к системообразующему игроку.

Для мелких и средних операторов это означает, что любая новая волна требований по СОРМ и смежной инфраструктуре превращается в риск закрытия бизнеса или вынужденной безвозмездной передачи «продажи» сети «системообразующим» игрокам». Для рынка в целом — это консолидация в руках нескольких крупных компаний и плановое повышение тарифов: рост цен на связь в 2026 году операторы уже прямо связывают с удорожанием оборудования, кредитов и регуляторных нагрузок. В итоге отрасль платит не только деньгами, но и собственной структурой: исчезают независимые игроки, а у абонентов остаётся всё меньше альтернатив.

== 7. Что видно при сравнении		

Если сопоставить четыре истории — ТСПУ, антифрод, западные системы законного перехвата и российский СОРМ, — картина становится предельно ясной.

ТСПУ и «Антифрод» — примеры того, как наше государство может дать отрасли рабочие инструменты: в первом случае в виде централизованного решения, которое сняло проблему разрозненного исполнения и финансируется в основном из бюджета, во втором — в виде протокола, эталонного ПО и тестовой инфраструктуры, при этом оставив игрокам свободу в реализации.

Зарубежный lawful interception — модель, где обязанности оператора встроены в систему компенсации и технической регламентации, а не повешены на бизнес в формате «сам заплати — сам сделай».

На этом фоне СОРМ выглядит не как неизбежная плата за безопасность, а как дорогое и неэффективное решение, которое могло быть устроено куда рациональнее — с единым стандартом, публичным эталоном и нормальной финансовой моделью. А теперь он всё больше превращается ещё и в инструмент конкурентной борьбы, с помощью которого под нагрузкой регуляторики и затрат из отрасли выдавливают «лишних» операторов.

== 8. Что нас ждёт

Суть конфликта в том, что изначально неэффективную и неудачно выбранную модель реализации СОРМ теперь используют как предлог для зачистки конкуренции. Предлагается одномоментно вытеснить с рынка значительную часть малых и средних операторов уже к 1 января 2028 года, привязав к этой дате новые лицензионные требования и пороги по уставному капиталу. Инфраструктура и абонентские базы в таком сценарии концентрируются в руках нескольких крупнейших операторов, а у государства появляется удобный аргумент: «рынок сам не справился с нагрузкой СОРМ и регуляторикой». Конкуренция между мобильной и фиксированной связью, которая раньше хоть как то сдерживала рост тарифов и стимулировала развитие, в этом случае будет сведена к минимуму: на стороне фиксированного доступа рынок де факто замыкается на «большую пятёрку» — Ростелеком, МТС, Билайн, МегаФон и «ЭР Телеком», а у абонентов остаётся всё меньше реальных альтернатив.	

Рынок уже проходил эту историю: как только конкуренция исчезает, цены перестают сдерживать что либо, кроме аппетитов крупных игроков. Сейчас большая мобильная четвёрка и «ЭР Телеком» ещё могут удерживать розничные тарифы от резкого роста за счёт расширения в сторону B2B, поглощения средних и малых операторов, доходов от СМС трафика, международной связи и прочих нишевых сервисов. Но мессенджеры и фиксированный интернет пока служат для них естественным ограничителем: при заметном росте цен голос и трафик утекают в OTT сервисы и в ШПД.

Как работает монополизация на примере СМС для бизнеса. В 2012–2013 годах средняя стоимость «белого» A2P трафика в России была на уровне 2–3 копеек за сообщение. После того как большая четвёрка мобильноcти занялась платным интерконнектом и выстраиванием монополии на доставку СМС по «своим» абонентам, цена для банков и сервисов одномоментно выросла до порядка 1–1,5 рубля за сообщение, то есть в десятки раз. К 2024–2025 годам тарифы для транзакционных и сервисных СМС в ряде случаев уже доходили до 7–10 рублей за одно сообщение, причём не с абонента, а с бизнеса, который обязан информировать клиентов по закону. Суммарно цены выросли в диапазоне от 200 до 300 раз, причём значительная часть этого роста связана не с инфляцией или себестоимостью, а с монополизацией и изменением правил игры на рынке A2P СМС.

По сути, СМС информирование стало скрытым налогом на исполнение требований государства, но пошёл он не в бюджет, а в доходы ограниченного круга операторов — ровно такой же логике подчиняется и история с переложением затрат по СОРМ на весь рынок.

История с фиксированной телефонией уже показала, чем заканчиваются такие упражнения.

В конце 1990 х Россия имела одну из самых доступных в мире моделей: фиксированная телефония была фактически безлимитной, причём в том числе для звонков на мобильные номера, и за символическую абонентскую плату становилась прямым конкурентом мобильной связи. Затем поминутная тарификация и перекрёстное субсидирование в пользу мобильных операторов убили экономику городских сетей, и рынок фиксированной телефонии как массовой услуги просто исчез. Рынок фиксированной связи при этом был живым и растущим: до 2006 года он прибавлял по 2–3 млн линий в год, и число абонентов устойчиво ползло вверх. К началу 2007 го страна вышла примерно на 45.5 млн безлимитных линий, после чего, на фоне введения новой модели тарификации и перекрёстного субсидирования мобильной связи, этот рост «вдруг» остановился, а затем сменился устойчивым падением. С этих примерно 45.5 млн безлимитных линий, зафиксированных в начале 2007 года, к 2026 году осталось менее 6,5 млн, и показатель уверенно стремится к околонулевым значениям: остальное было либо просто отключено, либо фактически вытеснено мобильной связью и VoIP сервисами.

[[ImageFancy(photo_2026-04-19_13-34-41.jpg, height=300)]]

Там, где сохранилась нормальная конкуренция между фиксированной и мобильной связью, голос вообще перестали монетизировать по минутам. В США, которые официально считаются стратегическим оппонентом России, с момента распространения LTE все сколько нибудь актуальные тарифы мобильной связи предлагают безлимитные минуты и SMS, а различаются только объёмом и условиями пакетного трафика данных — как для смартфона, так и для режима точки доступа, в диапазоне примерно от 5–10 долларов за самые базовые пакеты до 70–90 долларов за максимальные. Иными словами, где рынок действительно конкурирует, голосовая связь становится базовой услугой «как воздух», а предметом борьбы операторов становятся качество сети и объём доступного трафика, а не изобретение всё новых способов брать плату за минуты.

В России безлимитные тарифы на минуты и мобильный интернет формально тоже существуют, но это, как правило, либо корпоративные, либо премиальные предложения с абонентской платой на уровне нескольких тысяч рублей в месяц и выше, часто с региональными оговорками и скрытыми ограничениями по скорости или дополнительным опциям. На этом фоне появление тарифов с платой вплоть до 20 тысяч рублей в месяц у крупных операторов выглядит не как забота о доступности связи, а как логичное следствие монополизации и перекладывания издержек — в том числе СОРМ — на конечного абонента

 
	
Если к 2027 году рынок будет фактически поделен, сценарий становится предсказуемым. Хороший домашний доступ в интернет легко может выйти на уровни, сопоставимые со средним счётом за электричество — условные 5–6 тысяч рублей в месяц, а следом подтянется и стоимость мобильного интернета, уже не опасаясь массового «перетока» трафика в фиксированные сети.

История с купцами Переславля Залесского, которые, по городскому преданию, заплатили за то, чтобы Московско Ярославско Архангельская железная дорога прошла в стороне от города, наглядно показывает, чем заканчивается борьба с конкуренцией любой ценой. Купцы сохранили своё положение на несколько лет, но лишили Переславль Залесский магистрали, грузов и развития — и город фактически выпал из главных транспортных потоков, а последствия этого решения ощущаются до сих пор. Это не литературная аллюзия, а довольно точная модель того, что происходит, когда регулятор сначала убирает конкурентов, а потом удивляется росту цен и деградации инфраструктуры.

Ровно такой же риск сейчас создают новые условия закона о связи и привязанная к ним модель СОРМ: вместо того чтобы поддерживать здоровую конкуренцию операторов, мы фактически прокладываем «железную дорогу» мимо независимых игроков и оставляем на карте одну две системообразующие «станции». Если этот сценарий реализуется, отрасль будет платить за сегодняшнее решение так же долго и болезненно, как Переславль Залесский платит за отказ от железной дороги — только расплачиваться придётся уже не одному городу, а всей стране через повышенные тарифы и отсутствие выбора.

Именно неудачная модель СОРМ используется как предлог для зачистки рынка: к 1 января 2028 года к ней привязывают новые лицензионные требования и пороги по уставному капиталу, которые одномоментно выталкивают с рынка большую часть независимых операторов и передают их сети системообразующим компаниям. Формально всё делается во имя безопасности и «цифрового суверенитета», но по факту технический контроль превращается в инструмент монополизации, а платить за него предлагается не бюджету, а рынку и абонентам — тем самым «переславль залесским горожанам» XXI века.